LT   EN   RU  
2020 г. январь 24 д., пятница Straipsniai.lt - Информационный портал
  
  Культура > Литература > Поэты > Анна Ахматова
Lankomumo reitingas Версия для печати Spausdinti
АННА АХМАТОВА - ПЯТЬДЕСЯТ ЛЕТ СПУСТЯ

Мне стало страшно жаль эту трудно-живущую женщину. Она как-то вся сосредоточилась на себе, на своей славе - и еле живет другим.
Корней Чуковский

Мы железные. Те, которые не железные, давно погибли.
Анна Ахматова

... И в значеньи двояком Жизни, бедной на взгляд, Но великой под знаком Понесенных утрат.
Борис Пастернак


1.

В моем издании огромного "Random House Dictionary"(1987), уже отразившем слово glasnost, есть Ахматова и Пастернак, но нет Мандельштама и Цветаевой. Есть Маяковский и Есенин. Гумилева нет. Есть Всеволод Иванов, но нет Вячеслава. Есть Евтушенко и Вознесенский. Еще - в последний раз - нет Бродского. Есть Бунин, Шолохов и Солженицын. Нет Булгакова и Платонова.

В кривизне этого зеркала мировой славы, как и во всяком безумии, есть система. Система эта - советская с поправкой на западные media. Исключены, в общем, эмигранты и антисоветчики, но допущены те из них, чье диссидентство было озарено достаточно яркими огнями рампы, желательно нобелевскими. Впрочем, почему "но"? В определенном смысле советская система тоже выступает как своего рода СМИ - мощный репродуктор, стократно усиливающий голос поэта, обычно советского, но иной раз и судьбоносно подвернувшегося анти-.

Ахматовой, постоянно задававшейся вопросом "что такое слава" и прекрасно владевшей механизмами имидж-мейкинга, подобные соображения, вероятно, не были бы чужды.

"Когда Бродского судили и отправили в ссылку... она сказала: "Какую биографию делают нашему рыжему! Как будто он кого-то нарочно нанял". А на мой вопрос о поэтической судьбе Мандельштама, не заслонена ли она гражданской, общей для миллионов, ответила: "Идеальная"" (А. Г. Найман).

Бродский в дальнейшем полностью оправдал надежды своей наставницы, получив-таки нобелевку, ускользнувшую в свое время от нее самой. Пастернаковский "дубль" - и Нобелевская премия, и сопряженная с ней аура мученичества - вызывал у Ахматовой нескрываемую ревность, зафиксированную мемуаристами. "Прогрессивная" европейская премия Этна-Таормина и оксфордская мантия доктора философии могли послужить лишь слабым утешением. Что же обеспечило ее попадание в мировую обойму?
Звездный час Ахматовой, в разное время немало настрадавшейся от советской власти, пробил полвека назад, в августе 1946 года - в виде Постановления ЦК и доклада Жданова о журналах "Звезда" и "Ленинград". Композиционная четкость поединка Поэта с Тираном, частично смазанная участием посторонних (Жданова, Зощенко), проясняется в исторической ретроспективе, восстанавливающей мифологически более убедительную пружину сюжета:
"Полагала она также, что Сталин приревновал ее к овациям: в апреле 1946 года Ахматова читала свои стихи в Колонном зале, в Москве, и публика аплодировала стоя. Аплодисменты стоя причитались, по убеждению Сталина, ему одному - вдруг толпа устроила овацию какой-то поэтессе"(Л. К. Чуковская). "По слухам, Сталин был разгневан пылким приемом, который оказывали Ахматовой слушатели. Согласно одной из версий, Сталин спросил после какого-то вечера: "Кто организовал вставание?"" (Ника Глен).

Вопрос не праздный: вставание действительно требует организации, хотя не обязательно того рода, на котором специализировался Сталин. Уже само признание с его стороны говорит о многом, а его непосредственный вклад в "делание" ее биографии и организацию ее последующей славы был едва ли не более "идеальным", чем в случае Мандельштама. Но, конечно, для того, чтобы играть на одной доске с бесспорным чемпионом по этим зловещим шахматам, нужно было обладать редкой стойкостью, гроссмейстерским мастерством, особой технологией жизнетворчества.

Сегодня звезда Ахматовой сияет ярко, как никогда. Свидетельство тому - издания и переиздания ее стихов, прозы и переписки, книги и сборники воспоминаний о ней, растущий корпус монографий, разборов, комментариев и архивных публикаций, переводы на иностранные языки, международные симпозиумы о ее творчестве и документальные фильмы о ее жизни, первые биографии, широкое читательское и критическое признание... Ахматова, в худшие годы окруженная лишь небольшим кружком почитателей, вышла победительницей из исторического противостояния с советской властью.

Рассказывая о культурно-идеологической атмосфере двадцатых годов, Н. Я. Мандельштам писала:
"Для присутствовавших слова О[сипа] М[андельштама о свободе писателя от идеологического руководства партии] были ветошью из сундуков прошлого, признаком несовременности и отсталости. В искренности их недоумения сомневаться не стоит: я помню удивленное лицо Каверина... И ему О. М. показался просто старомодным чудаком, не понимавшим своего времени.... Когда О. М. и Анне Андреевне было по тридцать с лишком лет, их искренне считали стариками. Но случилось так, что оба они стали постепенно молодеть в сознании людей, а позиции сторонников "нового" безнадежно обветшали на глазах".

Ахматовский культ (не побоимся этого слова) оказался долговечнее ленинско-сталинского. Он поистине овладел массами и представляет собой семиотическую реальность, заслуживающую серьезного рассмотрения. Помимо несомненного величия ахматовской поэзии (за возможным исключением все еще вызывающей споры "Поэмы без героя"), успеху Ахматовой способствуют сильнейшие внелитературные факторы, собирающие под ее знамена самые разные слои поклонников. Либералам дорог ее оппозиционный ореол, верующим - ее христианство, патриотам - русскость, прокоммунистам - чистота анкеты от антисоветских акций, монархистам - ее имидж императрицы и вся ее имперско-царскосельская ностальгия, мужчинам - женственность, женщинам - мужество, элитариям умственного труда - ее ученость, эзотеричность и self-made аристократизм, широкому читателю - простота, понятность, а также полувосточные внешность и фамилия, импонирующие всему русскоязычному этносу смешанного славяно-тюрко-угрофинского происхождения. Для консолидации постсоветского общества особенно ценна преемственная инклюзивность облика поэта-женщины, расцветшей под знаком Серебряного века, отвергнувшей эмиграцию, выдержавшей замалчивание и другие испытания двух послереволюционных десятилетий, обретшей новый голос в годы отечественной войны, не сломленной травлей 1946-го и последующих годов, пережившей Жданова и Сталина, постепенно вернувшей себе общественное признание в годы хрущевской оттепели, пережившей и ее, но уже в статусе полуофициального - "выездного" - полпреда российско-советской культуры, а после смерти, как водится в России, вкусившей ничем уже не омраченную славу.

Читатель этих вроде бы юбилейных заметок, конечно, давно и с недоумением отметил их непочтительно-полемический тон. Но полемизировать в прозе со стихами великого поэта - дело, как известно, безнадежное. О чем же речь? Объект моего полемического отстранения - не столько поэзия Ахматовой как таковая, сколько весь ахматовский миф в целом и тот, так сказать, "институт ААА", который является современным способом его существования. А в дальнем плане, на материале этого социо-культурного феномена пересмотру подвергаются целые пласты ментальности homo sovieticus'а вообще, знакомые мне по наблюдениям над широким кругом друзей и коллег - типичных адресатов Ахматовой и, не в последнюю очередь, над самим собой.

Я, конечно, отдаю себе отчет в сакральной неприемлемости моей позиции с точки зрения находящихся внутри рассматриваемого мифологического пространства. Эта табуированность неизменно проявляется при их ознакомлении с моим проектом - в их единодушно возмущенных, хотя внутренне противоречивых реакциях. Одни из них исходят из довольно приблизительных представлений об Ахматовой, другие информированы до зубов, но все они более или менее согласны в том, что: во-первых, ничего подобного; во-вторых, а как же, иначе и не могло быть; в-третьих, ну и что, тем лучше; в-четвертых, этим не следует заниматься и уж тем более об этом писать; в-пятых, кто же этого не знает - все это давно известно... Такой набор реакций не удивителен, поскольку сила господствующих мнений отнюдь не в их аргументированности, а в их принятости.

Полагаю, однако, что полнота победы, одержанной Ахматовой, делает, наконец, этически допустимой, а опасность культового мышления - своевременной, постановку вопроса о психологической, социальной и культурной подоплеке той технологии власти, которую Ахматова в определенном смысле разделяла с режимом. Актуальность такого разговора усиливается и характерным консерватизмом ахматовского облика, который перекликается с консервативными политическими тенденциями в современной России. Причем эта глубинная консервативность, чтобы не сказать реакционность, может быть усмотрена не только в существенных аналогиях между сталинизмом (и его наследием) и самодержавием-православием-народностью, но и в, на первый взгляд, вполне прогрессистских рассуждениях Н. Я. Мандельштам.

Разумеется, советский эксперимент был аберрацией, после которой возвращение на круги своя кажется обновлением. Я отлично помню тот трепет морального освобождения, с которым три десятка лет назад я читал на папиросной бумаге ее "Воспоминания" и делал выписки, лежащие сейчас передо мной. Однако российская модель развития, в которой единственным новым оказывается забытое старое, уже не вызывает у меня энтузиазма.

Из двух поэтов, о которых идет речь в приведенном фрагменте, до старости дожила только Ахматова, причем именно в роли великой свидетельницы 1913 года, носительницы памяти, мастерицы хранить вечно. (Поэтическая биография Мандельштама, как говорится, трагически оборвалась, когда он начал молодеть непосредственно в своих новых стихах, не дожидаясь грядущего омоложения старых.) Память, остановленная в мраморе ахматовской поэзии, была ответом на насущную, подавляемую и тем более острую потребность подсоветского общества. С приходом свободы, однако, на передний план выступает сама мраморность, неподвижность, догматическая окончательность и ретроспективность этого памятника, обретшего статуарную сохранность ценой уподобления, вольного или невольного, своему окружению - враждебному, но тоже видевшему себя в мраморе и бронзе. ("[Е]е поэзия была как бастион [!]: казалась лирической, но по своей природе была монументальна... может быть, наиболее статична во всей русской поэзии" [Надежда Павлович]).

Ревизия ахматовского мифа предпринимается здесь в русле общего отказа от представления о себе и "своих" как носителях безупречно истинного, ибо неправедно гонимого, мировоззрения - в пользу взгляда на всю эту среду как на особую экзотическую культуру. Законным объектом этнографических исследований я почувствовал себя еще в 70-е годы - благодаря книге Х. Смита "Русские"; в дальнейшем, живя на Западе, я получил возможность наблюдать за собой и своими товарищами-эмигрантами, а также грантоискателями последнего призыва, на фоне иного культурного пейзажа. Положение обострялось тем, что выход нашей "закрытой" ментальности в "свободный" внешний мир пришелся на его "сверх-открытую" постмодерную фазу. Теоретическому осмыслению этой коллизии способствовали идеи Ницше, Бахтина, Фуко, Дерриды, де Мана об относительности, неоднозначности и незавершенности любых дискурсов и их властной природе. А влиятельные образцы демифологизации привычных российско-советских кумиров были заданы А. Синявским-Терцем, Б. Гройсом и некоторыми другими.

2.

На сегодня об Ахматовой написано так много, с таким любовным вниманием и на столь высоком академическом уровне, что, вопреки (или благодаря?) культивировавшейся ею атмосфере тайны, инварианты ее поэтического мира и жизнетворческого облика не являются более загадкой. Мое высказывание свелось бы к напрашивающейся несложной интерпретации уже известного (из работ К. Верхейла, К. Келли, А. Г. Наймана, Р. Д. Тименчика, В. Н. Топорова, Б. Холмгрен, Т. В. Цивьян, Ю. К. Щеглова, С. Эмерт и других исследователей), если бы не упомянутые выше сакральные факторы, ввиду которых изложение вынуждено затянуться - без, впрочем, особых шансов на успех, поскольку ценностные и институциональные приверженности не могут быть демонтированы чисто интеллектуальными доводами.

В поэтическом мире Ахматовой естественным уделом человека является отсутствие счастья, а ответом на него - сознательный аскетизм и нарочито позитивное переосмысление своего положения, обещающее символическую победу над превосходящими силами путем опоры на творческие силы души: ее терпеливую до упрямства покорность, солидарность с находящимися в сходном положении и способность выходить за пределы данного - помнить, предчувствовать, отзываться на тончайшие нюансы бытия, превращая это малое в знамение своего торжества.

Взятая в своем историческом контексте, эта, так сказать, христианско-экзистенциалистская система ценностей обнаруживает характерные квази-советские обертоны. Таковы, во-первых, отказ от счастья, приятие бедности и подчинения; во-вторых, дидактическая установка на коллективизм, взаимопомощь, "мы", дисциплину верности "своим", устранение индивидуального "я"; и, в-третьих, торжественная, даже парадная, выдача поражения за победу, делание хорошей мины, обмен прижизненных лишений на посмертное "царство славы". Несколько беглых цитат пояснят эти утверждения.

Не ласки жду я, не любовной лести/ В предчувствии неотвратимой тьмы; Нам встречи нет. Мы в разных станах (отказ от счастья).

А мы живем, как при Екатерине; Много нас таких бездомных; А у нас - светлых глаз/ Нет приказу подымать ("мы"); А теперь пора такая,/ Страшный год и страшный город,/ Как же можно разлучиться/ Мне с тобой, тебе со мной? (взаимопомощь); Я была тогда с моим народом/ Там, где мой народ, к несчастью, был (коллективная дисциплина).

Я на правую руку надела/ Перчатку с левой руки (значимость малого); Новогодний праздник длится пышно; И на пышных парадных снегах... (парадность); Пусть страшен путь мой, пусть опасен,/ Еще страшнее путь тоски/.../ Оркестр веселое играет/ И улыбаются уста (хорошая мина); Он божьего воинства новый воин,/ О нем не грусти теперь (посмертная слава).

Речь, разумеется, не идет о трактовке Ахматовой как прислужницы или хотя бы подневольной союзницы режима, под гигантским давлением вырывавшего у нее лишь крохи уступок. Более того, ей принадлежит важная роль формовщика того культурного стиля оппозиции, которому суждено было пережить своего казавшегося всесильным противника. Однако логика этой борьбы дискурсов не лишена диалектических неожиданностей.

Согласно так называемому "стокгольмскому синдрому", жертвам свойственно принимать точку зрения своих властителей. Воюющие стороны имеют тенденцию к взаимовлиянию. Наконец, само понятие "дух эпохи" предполагает некое единство, независимое от деления на противостоящие группы. Императорская немилость и смерть в изгнании не мешают Овидию оставаться художественным выразителем августовской эпохи.

Глубокую аналогию к рассматриваемой проблематике содержит анализ Гройсом наследия Бахтина.

"[Б]ахтинский "полифонизм" понимается как протест против "монологизма"... сталинской идеологии... Между тем, Бахтин... настаивает... именно на тотальности карнавала, весь пафос которого состоит в разрушении автономии человеческого тела и существования: карнавал общенароден... Либерализм и демократизм... вызывают у Бахтина резкую антипатию...

[Б]ахтинские описания карнавала... рождены опытом Революции... [и] атмосфер[ой] сталинского террора... [Но] целью Бахтина была отнюдь не [их] критика... а их теоретическое оправдание в качестве извечного ритуального действа... Разумеется, сталинистом Бахтин не был. Но в еще меньшей степени был он антисталинистом... [Э]стетическое оправдание эпохи было одной из основных тем тогдашней русской культуры... [Т]оталитаристский стиль мышления 30-х годов... по-своему... представляют и те, кто не разделял аполлоновских иллюзий о власти над миром, но был готов на дионисийскую жертву".
Основной концептуальный ход этого рассуждения применим и к Ахматовой (несмотря на полное отсутствие у нее завороженности карнавальным мучительством), особенно в пункте о взятии жертвой на себя оправдательных функций через приятие примата общественного над личным и будущего над настоящим.

Присмотримся еще раз к ахматовским инвариантам. Вообще говоря, установка на бедность сродни кенотическим ценностям православия; коллективизм имеет как христианские, соборные корни, так и светские - социальные и социалистические в лучшем смысле; нужда в верных друзьях диктуется обстановкой тоталитарного режима; а выдача бедности за богатство и поражения за победу не только понятна житейски, но и соответствует метафорической сущности поэзии, всегда выдающей одно за другое. Однако кумулятивный эффект этих мотивов не столь однозначен.

Кенотический и соборный потенциал православия недаром эксплуатировался Сталиным, по окончании войны поднявшим садистский тост за долготерпение русского народа. В этом свете культ бедности и пассивного подчинения в сочетании с коллективистским подавлением индивидуальности, да еще и под знаком напускной парадности, принимает - несмотря на свою то религиозную, то декадентскую стилистику - совсем иные очертания.

Подобная двусмысленность не случайна - она коренится в природе основного метафорического хода ахматовской поэтики, превращающего "слабость" в "силу". Начать с того, что бедность не только признается как неизбежный факт, но и проповедуется в качестве позитивной ценности и, далее, выдается за богатство, пусть чисто символическое, но тем не менее торжественное, пышное, парадное. Этой метаморфозе (неизбежность - ценность - богатство) вторит двоякий смысл характерного ахматовского "мы", в котором акцентируется то смиренное слияние с массой убогих, то приобщение к тайному кругу своих, посвященных: игра на понижение опять оборачивается повышением. Важность "тайны" при этом как будто законно мотивируется враждебностью репрессивного окружения, но, с одной стороны, подобная аргументация звучит аналогом сталинского дискурса осажденной крепости, а с другой, эти мистериально-снобистские обертоны обнаруживают ее силовой, элитаристский характер. Кроме того, в стоическом самоотречении Ахматовой часто присутствует нарциссистский элемент самолюбования, "скромно" выдаваемого за объективное, а то и негативное, внимание окружающих (И те неяркие просторы,/ Где даже голос ветра слаб,/ И осуждающие взоры/ Спокойных, загорелых баб).

Суть этой диалектики силы-слабости разглядел уже восемьдесят с лишним лет назад Н. В. Недоброво, писавший по поводу "Четок":
"[О]чень сильная книга властных стихов... Желание напечатлеть себя на любимом, несколько насильническое... Несчастная любовь... своею способностью мгновенно вдруг исчезнуть внушающая подозрение в выдуманности... Самое голосоведение Ахматовой, твердое и уж скорее самоуверенное... свидетельствует не о плаксивости... но открывает лирическую душу скорее жесткую, чем слишком мягкую, скорее жестокую, чем слезливую, и уж явно господствующую, а не угнетенную...
Не понимающий... не подозрева[ет], что если бы эти самые жалкие, исцарапанные юродивые вдруг забыли бы свою нелепую страсть и вернулись в мир, то железными стопами пошли бы они по телам его, живого, мирского человека; тогда бы он узнал жестокую силу... по пустякам слезившихся капризниц и капризников".
С этими формулировками не спорила и Ахматова, ценившая статью Недоброво и с благодарностью следовавшая ее урокам.

3.

Переброску якобы плаксивых, а на самом деле железных поэтических натур на житейский фронт, с результатами, напоминающими гройсовский симбиоз авангарда с тоталитаризмом, Недоброво приводит в качестве чисто теоретической возможности. Однако Ахматова воплощала свою риторику, скажем так, "напыщенной скромности" не только в поэзии, но и в жизни, где выдача одного за другое неизбежно теряет свой чисто условный, эстетический характер и подпадает под этические категории. Будучи исключительно сильной личностью, но оперируя целым репертуаром "слабых" поз, она культивировала вокруг себя атмосферу тайны и поклонения со стороны "своих", на которых возлагала все возможные функции - от помощи в бытовых вопросах до хранения, редактирования и даже фиксации ее текстов, которые она с утрированной конспиративностью жертвы не доверяла бумаге. Тщательная недосказанность ее лирики имела своим жизненным продолжением кокетливую игру в таинственность и скромность паче гордости, рассчитанную на возбуждение любопытства непосредственных "групиз"и более широких кругов читателей-адептов. Напряженной символичности и ритуальности поэтической манеры Ахматовой соответствует повышенная интенсивность харизматического культа самой поэтессы.

Этот "институт ААА", в полном соответствии с программой, заложенной в ахматовской поэзии, успешно сочетал уникальность, исключительность, высоколобость - с тиражированием, групповой атмосферой и размытостью индивидуальных границ (начиная с границ между Ахматовой и ее помощниками). Парадоксальным совмещением противоположностей стал особый "элитарный коллективизм", типологически сопоставимый с оруэлловской Внутренней Партией "более равных" и послужившей ее прототипом советской партократией. Но в отличие от этой последней, потерпевшей моральный и фактический крах, "коллективная элитарность" ахматовского типа, отпечатавшаяся в менталитете оппозиционной интеллигенции, выжила и заняла почетное, если не господствующее, положение в современной российской культуре - со всеми вытекающими отсюда положительными и отрицательными следствиями.

В дальнейшем изложении мы обратимся не к стихам Ахматовой, являющим ее отшлифованный почти до непроницаемости поэтический автопортрет, а к ее жизненному тексту, зафиксированному в воспоминаниях современников. При всей своей предположительной документальности, конечно, и он представляет собой артефакт, вышедший из мастерской Ахматовой, которая как бы непрерывно позировала для скрытой камеры, "говорила на запись" (Найман) и вообще с искусством лепила свой имидж. Все же тут броня авторского контроля нет-нет да и дает трещину, позволяющую заглянуть за кулисы жизнетворческого спектакля. Тогда за медальным, "дантовским" профилем великой поэтессы, пророчицы, героини сопротивления, прекрасной статуи обнаруживается мучительная и не всегда привлекательная игра страха, высокомерия, актерства, садомазохизма, властолюбия. (Кто знает, что такое слава! Какой ценой купил он право, Возможность или благодать...?)

Оправдан ли такой перенос внимания с поэзии на фигуру самого поэта? Биографическим его обоснованием может служить непосредственное ученичество Ахматовой у магов Серебряного века, теоретиков и практиков жизнетворческой концепции: Зинаиды Гиппиус, Вяч. Иванова, Брюсова, Блока. Важным социологическим аргументом является бытование фигуры "Анны Андреевны"как образца для подражания в современной российской культуре. А соответствующий методологический инструментарий поставляется культурной семиотикой бытового поведения, разработанной Ю. М. Лотманом, Л. Я. Гинзбург и их последователями.

При этом нет необходимости впадать в постмодернистскую крайность, эпатажно сформулированную Дмитрием Александровичем Приговым в стихах о Пушкине (Во всех деревнях, уголках бы ничтожных Я бюсты везде бы поставил его А вот бы стихи я его уничтожил - Ведь облик они принижают его). К Ахматовой она была применена А. Л. Зориным, который при устном обсуждении моей позиции предложил еще более радикальную: не поэтические шедевры оправдывают человеческую, слишком человеческую личность Ахматовой, а напротив, гениальный жизнетворческий перформанс образует пьедестал для ее посредственных текстов.

Однако к Ахматовой, пожалуй, как мало к кому другому, приложима формула Жизнь и Поэзия одно. Ключевое противоречие следует искать не в соотносительных достоинствах личности и поэзии Ахматовой, а в принципиальной разнице между искусством и жизнью. В общем виде это различие очевидно и тривиально (одно дело - сопереживать Раскольникову, другое - самому "лущить старушек"), но жизнетворчество являет трудный пограничный казус, а в случае почитаемого поэта имеет тенденцию скрадываться.

Любителю поэзии естественным образом сладко усыпленье. То же верно и для поклонника поэта - обмануть его не трудно, он сам обманываться рад. Как сказал мне знакомый ахматовед, мои "разоблачения" Ахматовой его не смущают - ему (тут он апеллировал к моему пастернакизму) по душе строптивый норов артиста в силе, и он не возражает, чтобы харизматический гений захватывал и порабощал его. Помню, как я сам, побывав однажды в обществе Ахматовой, с восторгом, подобно легиону мемуаристов, записал, что она производила впечатление императрицы. Она его действительно - и, как мы теперь знаем, очень умело - производила, но, если задуматься, это клише не так уж безобидно. Российский человек почему-то жаждет, чтобы им манипулировали и повелевали.

Все же при свете дня и других благоприятных условиях манипулятивные тайны властвования несколько блекнут. Одному поклоннику Ахматовой (естественно-научного профиля) я долго не мог объяснить ритуально-мифологического характера его реакций: чему мешает "мифологичность", если все его представления об Ахматовой непротиворечивы и вполне его устраивают? За контрпримером было недалеко ходить - я сказал ему, что, он, наверняка, считает Ахматову вдовой Гумилева, что, хотя и ближе к истине, чем назначение Фотиевой на роль вдовы Ленина (которым Сталин грозил строптивой Крупской), но все же представляет собой не юридический факт (разведясь с Ахматовой по ее инициативе в 1918 году, Гумилев женился на А. Н. Энгельгардт), а вот именно... миф. Будучи шестидесятником-правдолюбцем и ценителем доказательств, мой собеседник признал существование проблемы. Однако другой на его месте вполне мог бы упорствовать, говоря, что в высшем смысле Ахматова все равно была вдовой Гумилева (а также Блока и Пушкина), и вообще тем лучше для мифотворцев и хуже для фактов.

Жизнетворческая проекция поэтической риторики в повседневную реальность неизбежно создает фактические ножницы - то забавные, то жалкие, то гротескные. Один из мемуаристов, отмечая исключительную душевную стойкость, проявленную Ахматовой после того, как В. Г. Гаршин прямо на перроне Московского вокзала в Ленинграде (май 1944 года) объявил, что передумал жениться на ней, вспоминает:

"Когда Ахматова прощалась с нами и с легкой улыбкой благодарила нас за помощь, мы оба вспомнили о ее так недавно сказанных словах: "Она и не подозревает, что я - танк!..."" (В. Г. Адмони).
Эта фраза отсылает к предыдущей странице, где рассказывается, что среди недавно провожавших Ахматову в Москве была

"одна благостная старушка... [которая] задолго до отхода поезда несколько раз обняла и перекрестила ее, даже прослезилась. Когда она ушла, Ахматова... сказала: "Бедная! Она так жалеет меня! Так за меня боится! Она думает, что я такая слабенькая. Она и не подозревает, что я - танк!""
Ситуация, аналитически вычисленная Недоброво, реализовалась почти в точности, хотя и без прямых жертв и сюрпризов. В других случаях попадание под ахматовский "танк" происходило более вплотную.

4.

Ахматова могла внушать самый настоящий страх. Своим моральным и физическим весом, неприступным молчанием, величавым, но отчужденным присутствием она производила гнетущее, а то и устрашающее действие на незнакомых с ней, отбивая у них дар речи, память и другие человеческие способности. Слова "робость", "страх", "трепет", "оцепенение" кочуют из одних воспоминаний о ней в другие. Дискурс, в сущности, тот же, что в рассказах о приеме у Сталина.

"У меня сперло дыхание, и я почти ничего не помню о нашей первой встрече, помню только ее одну... Таково уж было свойство Анны Андреевны:... она вытесняла, затмевала всех окружающих... Их словно не было, когда была она" (Маргарита Алигер). "[О]бреченность... излучавшая силу. Как и все, чьи первые визиты к ней я наблюдал потом, я... "вышел шатаясь", плохо соображая что к чему, что-то бормоча и мыча" (Найман).

"[И] люди почтенного возраста, и молодые, знаменитые и не знаменитые, почти каждый... робел и лишался обычной непринужденности. Пока она молчала, это было даже мучительно..." (Г. Л. Козловская). "[У] нее была тягостная манера общения. Она произносила какую-нибудь достойную внимания фразу и вдруг замолкала. Беседа прерывалась...[Э]та "прерывность", противоречащая самому существу "беседы", была тяжела... величавость поведения сдерживала свободное излияние мысли" (С. В. Шервинский). "Общение с Анной Андреевной... было нелегким. Трудность эта иногда переходила даже в какую-то тяжесть" (В. Я. Виленкин).

"[С]тало как-то страшно даже, точно увидела человека из другого мира... [я] не смела на нее смотреть" (А. В. Любимова). "- Лотта уверяет, что однажды, когда я [Ахматова] в Клубе писателей прошла через биллиардную, со страху все перестали катать шары" (Чуковская). "Веранда, только что гудевшая оживленными голосами... замерла... Наши оживленные застольные беседы замолкали с ее появлением... Присутствие Ахматовой сковывало... [Она] уме[ла] оцепеняюще действовать на присутствующих" (Наталия Ильина). "Мне часто задают вопрос, не жалею ли я... что не имел возможности лично познакомиться с... Ахматовой... [С]кажу, что я... даже немного радовался. Многочисленные рассказы о том, как многие страдали, падали в обморок или теряли способность к речи при визитах к этой страшноватой даме, на меня сильно действовали" (Верхейл).

Это устрашающее воздействие усиливалось, когда Ахматова сознательно вставала на позиции силы (часто - силы через слабость).

"На моих глазах Анна Андреевна облачилась в свою непробиваемую броню... Приятельница моя оробела... говорила не полным голосом, а шепотом, будто рядом больной. Сильное впечатление умела произвести Ахматова на свежего человека!" (Ильина). "Когда Надя представила меня Ахматовой, она лежала, вытянувшись на тахте в своих красных штанах, и сделала особенное лицо, надменное и жеманное. Это меня обидело... Долго еще меня не покидала скованность в ее обществе... Перед женщинами Анна Андреевна рисовалась, делала неприступную физиономию, произносила отточенные фразы и подавляла важным молчанием" (Э. Г. Герштейн). "[М]аленький Лева просил ее: "Мама, не королевствуй!"" (Наталия Роскина).

Интересный сюжет складывается из двух независимых рассказов помощниц, посетивших Ахматову в больнице.

"Вообще к старости она стала сердиться по всяким пустякам, часто раздражалась без причины... [Я] спросила, что привезти в следующий раз. Она сказала - боржом. Когда я притащила тяжелую сумку с бутылками, то услышала: "Вы привезли боржом? Он мне совершенно не нужен, можете увезти его обратно"" (Роскина). "В неурочное время... Анна Андреевна просит немедленно приехать... Встревоженная, я помчалась в больницу... Свой взволнованный рассказ Анна Андреевна начала фразой: "Пришла NN, стукнула на стол боржом и сказала..."" (Герштейн).
Знаменательна реакция Герштейн, явившейся по "срочному вызову" (известный инвариант ахматовского "командования", широко представленный в воспоминаниях Чуковской и других современников):

"[Я] не переставала дивиться памяти [Ахматовой]...: задолго до инфаркта я обратила ее внимание на смелость выражения Л. Толстого в повести "Хозяин и работник": "молодайка... обмахнув занавеской... самовар, с трудом донесла его, подняла и стукнула на стол"".
Загипнотизированная цитатными играми Ахматовой, Герштейн в упор не замечает капризного помыкания обеими заботливыми "подданными".

Но поистине великий гнев приберегался для проштрафившихся на литературном фронте.
" - Это они [издательство] сделали без моего ведома и теперь боятся показываться мне на глаза" (М. В. Латманизов). "[О]дна наша родственница... позволила себе... что-то высказать о Пушкине. Анна Андреевна тут же наложила на нее руку, и бедная любительница Пушкина затрепетала, как мотылек на ладони. Хорошо, что божественный гнев прорывался не часто, его суровость ставила жертву в трудное положение. Трогать Пушкина при Анне Андреевне было небезопасно" (Шервинский).

Среди типовых возбудителей ахматовского гнева были:
- Реальные или воображаемые вольности в обращении с биографиями Гумилева и ее собственной:

"Она страстно ненавидит - и боится - авторов "художественных биографий". [Ахматова:] - Я бы хотела организовать международный трибунал и выносить суровые приговоры всем этим Каррам, Моруа, Тыняновым" (С. К. Островская). "[Ахматова] угрожающе: - Я сделаю... из них... свиное отбивное..."(о западном издании Гумилева; Чуковская). "Гнев в ней вызывали публикации тех авторов мемуаров, которые писали о том, как она якобы ревновала Гумилева"(Вяч. Вс. Иванов). "[Н]аибольший гнев она обрушивала на... эмигрантских поэтов-мемуаристов, касавшихся в своих писаниях ее личной жизни" (Д. Е. Максимов).

- Ревнивое недовольство критиками, ценившими не только ее, Гумилева и Мандельштама:

"Однажды... я позволил себе сказать, что мне никогда не была близка поэзия Гумилева... Анна Андреевна реагировала на мое замечание бурно, почти резко" (Шервинский). "[П]охожее на соперничество отношение к тем наиболее выдающимся современным ей русским поэтам, с которыми ее обычно сопоставляли... оттенок недовольства тем, что я занимаюсь не ее поэзией, а творчеством Блока" (Максимов). "Харджиев[у]... она никогда не прощала... как он смеет любить не только Мандельштама, но и Хлебникова! Анна Андреевна даже подозревала, что он любит Хлебникова больше Мандельштама, и это приводило ее в неистовство" (Н. Я. Мандельштам).

- Любая непредусмотренная утечка информации и вообще всё, что выходило из-под ее контроля или нарушало желанный самообраз, вплоть до мелочей быта, снижающих ее олимпийски-королевственный имидж:

"Анна Андреевна... стала сердиться и тогда, когда вообще что-то становилось известно о ней, даже если это была правда" (Роскина). "Анна Андреевна приехала в Москву, позвонила и огорчилась: она не любит, когда я не на месте" (Чуковская). "Хозяйство... вела Сарра Иосифовна Аренс, почти семидесятилетняя старушка, маленькая... с печальными глазами. Тихая, нежная, услужливая, самоотверженная, она боялась Ахматовой, но ничего не могла поделать с неистребимым желанием дать отчет о расходах и находила момент пробормотать о подорожавшем твороге, на что та немедленно разъярялась: "Сарра! я вам запретила говорить мне про творог"" (Найман).

Не ограничиваясь агрессивно-оборонительными защитными реакциями, Ахматова предавалась и более "зловредным" (ее слово) играм.

"Анреп посмотрел на нее и сказал "Вы глупы". АА рассказывает это как характеристику того, до чего она может довести даже такого выдержанного человека, как Б. В. Анреп" (П. Н. Лукницкий). "[У] нее были свои требования к собеседнику, которые не всегда легко было понять. С одной стороны, конечно, предполагалась любовь к ее стихам, знание ее поэзии, а с другой стороны - ее раздражало, что ей смотрят в рот, не осмеливаются ни в чем возразить" (Роскина).

Но не со всеми подобные садомазохистские маневры проходили безнаказанно.

"АА: "К [В. К. Шилейко] я сама пошла...". Пошла, как идут в монастырь, зная, что потеряет свободу... Шилейко мучал АА... (тут у АА... на губах дрожало слово "sadiste", но она не произнесла его. А говоря про себя, все-таки упомянула имя Мазоха)... Шилейко всегда старается унизить АА в ее собственных глазах" (Лукницкий). "[В] ней очень много злобы и злословия, как и в ее "Поэме"... [Она] капризна... Ахматова всегда знает, как зарезать, выбирая самые невинные слова и самые ядовитые интонации"(Островская). "[Г]ордыня доводила ее иногда... до капризов, проявлений несправедливости, почти жестокости... [Я] отчетливо ощущал шевеление в ней этой гордыни. Самоутверждение принимало у нее подчас наивные формы"(Максимов).

5.

Общим местом воспоминаний об Ахматовой является ее "монархический" образ. Правда, вопреки пушкинскому Ты царь: живи один, одиночества она как раз не выносила.

"Она любила знать с утра, что вечером кто-то придет... Нервничала, если редко звонил телефон... Однажды... [она] на некоторое время должна была остаться одна... Анна Андреевна решительно заверила меня, что... даже любит побыть одна... [В] последнюю минуту я замешкалась... а дочка моя убежала... Едва за ней захлопнулась дверь, как я услышала, что Анна Андреевна звонит по телефону. Она вызвала одну свою молодую приятельницу и стала настойчиво просить ее немедленно приехать, потому что она одна, совершенно одна. Она с таким отчаянием повторяла "совершенно одна", что чувствовалось: для нее это невыносимо" (Алигер). "О некоторых

               

Lankomumo reitingas

Oбсудить на форуме - Oбсудить на форуме

Версия для печати - Версия для печати

Назад
Случайные теги:    Наука (90)    Мобильная связь (5)    Скейборды (2)    Интернет (15)    Технологий (4)    Любовь (32)    Сканеры (2)    Астрономия (10)    Воспитания (3)    Накопители (2)    Культура (88)    Люди (94)    Генетика (10)    Лов рыбы (11)    Набоков В. В. (94)    Литература (4)    НЛО (24)    Педагогика (10)    Саентология (10)    Операционные системы (8)    Безопасность (43)    Кормление (4)    Автомобили (6)    Медицина (84)    Компьютерные игры (26)    Пиво (29)    Развлечения (26)    Египет (5)    Кошки (11)    Образование (101)    Собаки (6)    Йога (9)    Мотоциклы (2)    Туризм (25)    Хакеры (116)    Фехтирования (6)    Кормление грудью (5)    Казино (9)    Сертификаты SSL (10)    Криптография (17)    Алкохольные напитки (29)    Архитектура (3)    Кулинария (39)    Армения (10)    Прогр. обеспечение (15)    Спортивная гимнастика (4)    Открытый код (2)    Авиация (2)    Буддизм (3)    Транспорт (11)
1. Лозинский
2. К 115-летию со дня рождения Анны Ахматовой
1. Лозинский
2. К 115-летию со дня рождения Анны Ахматовой
Map